В свете сказанного становится яснее тот роковой шаг Листа, который на первый взгляд кажется необъяснимым: приход Листа к религии. Как мог человек, проживший, по собственному признанию, тридцать лет в фактическом отлучении от церкви, блестяще образованный и преисполненный гуманных стремлений, добровольно наложить на себя бремя самой тяжелой тирании— католической церкви?  Как мог заключить он союз с папой  как

раз в то время, когда последний предал анафеме всю науку и культуру и изрек «полное проклятие всей современной цивилизации» ?

Трудно, конечно, поверить в мгновенное перерождение Листа. Ни религиозно-мистический экстаз его подруги Каролины Витгенштейн, под влиянием которой он, несомненно, находился, ни крушение его личных планов на брак с ней, ни знакомство с деятелями Ватикана не могли бы склонить его к католицизму, если бы не было более глубоких причин, обусловленных теми противоречивыми условиями, в которые, ходом истории, была поставлена творческая деятельность Листа. Еще меньше оснований полагать, что этот шаг был вызван склонностью Листа к театральной позе, стремлением его и на этот раз удивить мир чем-то неожиданным, экстравагантным, никак не вяжущимся с привычным обликом свободного артиста. Устойчивый яд скептицизма и бесперспективности вырабатывался у Листа годами. Он подтачивал его веру в утопические учения, он содействовал так рано начавшемуся у него разочарованию в общественно-политических устремлениях. А процесс этот не мог не развиваться. Усиленный тем глубоким «крахом буржуазных иллюзий в социализме» (Ленин) 28, который пережил и Лист после 8 года, он закончился на склоне лет художника покорным, принижающим его облик, соглашением с католической церковью.

Тщетно искал Лист в этом туманном и неопределенном настоящем твердую точку опоры; он так и не мог найти ее. Он бросался то в одну, то в другую сторону, увлекался различными, подчас противоположными социальными учениями, но до познания истинных законов общественного развития и его движущих сил не дошел. Он сам отлично сознавал свою беспомощность и неустойчивость в этом отношении, как и беспомощность многих своих собратьев по искусству. Когда Гейне в одном из «Дружеских писем» справедливо упрекнул Листа в шаткости его идеологических позиций и с беспощадной иронией и сарказмом высмеял в Листе ту легкость, с которой он переходил от одной идеологической привязанности к другой 26, то Лист даже и не попытался оправдаться и опровергнуть брошенное ему публично столь тяжкое обвинение. В своем известном ответе Гейне он лишь стремился «отквитаться» и напомнил самому Гейне ряд фактов его жизни, свидетельствующих об аналогичных идейных

колебаниях поэта. Он с присущей ему проницательностью и самокритичностью подметил характерный для «молодых людей XIX столетия» идейный разброд и моральную неподготовленность к действиям. Ответ Листа Гейне — это своеобразная «исповедь сына века», в которой ярко отразились черты внутренней неустойчивости, искренние, но бесплодные порывы, сомнения и разочарования.

«Вы обвиняете меня, — пишет Лист, — в характере, который «плохо сидит» — mal assis — ив доказательство этого перечисляете многие вещи, за которые я, как Вы утверждаете, будто бы брался со рвением: «философские стойла», из которых я выбирал себе коньков, «dada» (детская лошадка], одного за другим. Но скажите: разве это обвинение, возводимое Вами на меня одного, не должно было бы быть по праву и справедливости брошено всему нашему поколению? Разве я один, кто в то время, в котором мы живем, «плохо сидит» (mal assis)? Разве все мы вместе, несмотря на наши прекрасные готические кресла и наши подушки a la Voltaire, не сидим «очень плохо» между прошлым, о котором мы не желаем более ничего знать, и будущим, которого мы не знаем?

«Вы сами, мой друг, в настоящий момент так горячо принимающий участие в нищете мира, разве вы всегда «хорошо сидели» (tres bien assis)... Если не ошибаюсь, то в то время, когда я в тиши следовал учениям сен-симонистов вместе со многими другими, сумевшими извлечь из идей этого живого источника большую, чем я, выгоду и ныне «очень хорошо сидящими» в креслах посредственности, — если я не ошибаюсь, я тогда видел и Вас, знаменитого поэта, стремящимся проникнуть в самое святилище, ч близости к которому Вы и позже бесстрашно признавались, лосвятив «отцу Анфантену» прекрасную книгу с просьбой «быть связанным с Вами сквозь время и пространство...» А что Вы скажете о якобинском колпаке? Разве его действительно больше не найти, если хорошенько поискать, в Вашем гардеробе?..» И в заключение Лист делает следующий вывод: «О, мой друг, никаких жалоб на непостоянство, никаких взаимных обвинений: наш век болен и мы больны вместе с ним» 27.

Нет сомнения, что под этой «болезнью» Лкст подразумевает как раз ту неустойчивость, от которой он не мог освободиться до конца своих дней, а отчасти и ощущение одиночества, изолированности и бесперспективности, на которые, по его мнению, обречен художник в условиях буржуазного строя.

Правда, он умел при этом приспособлении ко вкусам других сохранять самого себя. Он никогда, в сущности, не уступал до конца. Он мог быть всецело увлекаемым в орбиту бессодержательного и показного, нисколько не будучи сдвинут со своих основных позиций. Он мог уклониться, задержаться по пути к цели, но никогда не терял ее из виду. «Nachgiebigkeitbei grossem Willen» [«Уступчивость при большой воле»] — этими словами Гёте дочь Листа, Козима Вагнер, удачно характеризует натуру своего отца21. И в творчестве, и в жизни он был именно таков. Он поддавался чужим влияниям, особенно влиянию женщин, но всегда оставался независимым, стойким в своих принципиальных убеждениях. Он всегда был художником-гуманистом, бескорыстно преданным своему искусству. Он непреклонно стремился сделать искусство достоянием самых широких кругов. Во многих его произведениях живая правда действительности торжествует над романтическими иллюзиями и преувеличениями. Творческий гении Листа преодолевает известную ограниченность мировоззрения, выросшего на почве противоречивых условий жизни.

Таков он, этот титан XIX столетия, «доктор философии» и «доктор-фокусник музыки», «великий агитатор» и «странствующий кавалер всех возможных орденов», «неистовый Роланд с венгерской почетной саблей», «гигантский карлик», «безумное, прекрасное, безобразное, загадочное, роковое и вместе с тем весьма ребячливое дитя своего времени» 22. Он словно стоит на грани двух миров: мира буржуазных традиций, в котором он вырос и живет, и того нового, построенного на социальной справедливости мира, приход которого смутно предчувствует. С одной стороны.—настоящее, в котором он не может найти места, с другой — будущее, которое еще не наступило и пути к которому он по существу не знает.

Именно в этом заключалась трагедия того поколения, к которому отчасти принадлежал и Лист, трагедия, блестяще описанная Мюссе в романе «Исповедь сына века». Люди этого поколения были «каплями горячей крови, затопившей землю». С детства мечтали они о героических подвигах, о славе, о свободе, о

любви,   в   действительности   же  столкнулись   с   торжествующим мракобесием и ханжеством реставрационной эпохи.

«Для них в слове «свобода» таилось нечто такое, что заставляло биться их сердца; оно звучало, как отдаленное и страшное воспоминание и как дорогая, но еще более отдаленная надежда». «Когда они говорили о славе, им отвечали:«Идите в монастырь»; когда они говорили о честолюбии: «Идите в монастырь»; о надежде, о любви, о силе, о жизни—в ответ все звучало:  «Идите в монастырь»    .

Естественно, что чувство глубокого разочарования, безысходности, безнадежности, чувство безвременья охватило их с небывалой силой.

«Наступило как бы отрицание всего небесного и земного, отрицание, которое можно назвать разочарованием ил», если хотите, безнадежностью...»24

Они ни во что не верили, они не знали, на что надеяться и чего желать. И что всего хуже: они нигде ни в чем не могли найти поддержки, прошедшего для них не существовало, будущее еще не наступило, а настоящее их не удовлетворяло.

«...Три элемента образовали жизнь, открывавшуюся тогда для молодого поколения: позади него стояло прошедшее, навеки поверженное, но все еще копошившееся на своих развалинах со всеми допотопными остатками веков абсолютизма; впереди — необозримый горизонт, озаренный первыми лучами будущего, а между этими двумя мирами нечто подобное океану, отделяющему старый материк от юной Америки, нечто неопределенное и туманное, бурное и волнующееся море, на котором время от времени показывается белый парус или корабль с дымящейся трубой, словом—настоящее, которое отделяет прошедшее от будущего и составляет нечто среднее между тем и другим, нечто сходное и с тем и с другим, и никто не может определить, ступает ли он по юным всходам или по развалинам» 2d.

Не избежал Лист противоречий и в своем творчестве. Искренность и правдивость в его произведениях порой сочетаются с искусственностью и приподнятостью чувств, непосредственная эмоциональность — с нарочитой рефлексией, глубина содержания — с внешним поверхностным блеском.

Именно это сложное сплетение противоположностей и является неповторимой особенностью его искусства.

С одной стороны, мы найдем в нем стремление к грандиозному и монументальному, к большим масштабам и формам, с другой — пристрастие к дробному, к украшениям, к отделке мелких деталей и т. п.

С одной стороны — действенность искусства как мощного средства социального переустройства, с другой — пассивность его, отказ от «злобы дня», пристрастие к «вечно прекрасному».

С одной стороны — неудержимое влечение к идеям общечеловеческого значения, идеям демократическим, общепонятным и доступным, с другой,— лишение этих идей общезначимости, романтически-субъективное преломление их.

Можно привести еще целый ряд примеров этой «двойственности»: несоответствие между замыслом и выполнением (что позволило некоторым исследователям незаслуженно упрекать Листа в отсутствии творческой выдумки и в засилии формально-технических моментов), медлительность и обдуманность в работе при наличии черт бурной импровизационности, «оркестральность» фортепианного стиля и «фортепианность» оркестрового и т. д. и т. п.

Даже его воля к творчеству, которая нам кажется такой непреклонной, ломающей все и всякие препятствия, всецело проникнута этой противоречивостью.

В самом деле, нельзя не преклониться перед изумительной силой его личности. Сколько настойчивости и энергии надо было проявить, чтобы достичь цели! Сколько требовалось твердости, чтобы не уступить напору тупой рутины, чтобы остаться глубоко принципиальным в своих художественных убеждениях! Сколько стойкости и уверенности надо было иметь, чтобы, несмотря на жестокие приговоры враждебной критики, спокойно продолжать свое дело!

Но нельзя пройти и мимо той слабости и уступчивости, которые Лист подчас проявлял в своем творчестве. Сколько раз переделывал он свои произведения по советам людей, разбиравшихся в искусстве гораздо меньше, чем он! Сколько раз давал он пройтись чужой руке по своим литературным статьям! Сколько сочинял он произведений в угоду буржуазной публике!

Далеко не всегда был он способен бороться со своими «виртуозными» инстинктами, с тягой к блестящим эффектам. М. д'Агу вспоминает, что в годы молодости он, несмотря на постоянные разговоры о высокой цели искусства, часто поддавался уговорам издателей и писал, в ущерб своему оригинальному твор-

честву, множество показных, бессодержательных транскрипций. «Франц,— пишет она,— насмехался над требованиями издателей, возмущался ими, как меркантильными, но в конце концов сдавался. И, не желая, как он сам говорил, «профанировать чистое искусство соприкосновением с обыденными вещами», он сразу прекращал заниматься серьезной работой» 19.

Этим, конечно, нарушалось равновесие всей его жизни. Он страдал от того, что приходилось делать: потакая низменным вкусам публики, он в то же время прекрасно понимал всю мерзость этого. Раздираемый противоречиями, он искал успокоения во вне, среди людей, но не находил его. «Чтобы избавиться от самого себя, он пытался найти развлечения во внешнем мире, но возвра» щался оттуда все более и более лишенным равновесия» 20.

С другой стороны, Листу до известной степени было свойственно и лицемерие.

Сплошь и рядом он не выражал своего мнения о людях откровенно.

Он мог встречаться с человеком, которого не любил и не уважал, и быть с ним предельно учтивым и ласковым: он хорошо умел скрывать свои истинные чувства под маской благодушия и приветливости. Он мог хвалить того или другого музыканта, будучи убежден в его никчемности и бесталанности. Делал он это, конечно, из самых лучших побуждений: кривил душой из-за излишней своей снисходительности, из-за постоянного стремления помочь людям. Формы внешней вежливости, столь необходимые в жизни тогдашнего общества и являвшиеся, по сути дела, легким обманом (а для него, как и артистическая поза, своеобразной мимикрией, защитой от уродливого уклада жизни), подчас властвовали над ним и отражались на его поведении 16.

Вообще в его манере обращаться с людьми, наряду с естественностью и благородством, было что-то такое, что заставляло многих сомневаться в его искренности. Это «что-то» — умение его дружить с самыми различными по своей направленности людьми, умение сочетать в себе самые противоположные взгляды.

Сент-Бев, человек крайне проницательный, пишет о нем: «Он может быть одновременно на самых отдаленных клавишах, самых крайних, путем невероятно быстрых переходов: быть одновременно у г. Ламенне, у княгини Бельджойозо, у г. Балланша, у Ж. Санд и т. д., и при этом ему удается извлечь аккорд из всех этих людей, как из инструмента. В этом мы обнаруживаем tour de force и претенциозность, и эти же качества являются дефектами его игры. Но натура его благородна и возвышенна, он щедр и полон энтузиазма...» 17

Стало быть, современников поражали не только внезапные смены его привязанностей, но и умение сочетать одновременно самые противоположные тенденции. Именно это и вызывало подозрение в искренности его чувств и поведения.

Характерно и отношение Листа к буржуазной публике. Не секрет, что он низко расценивал ее вкусы и относился к ней весьма презрительно. Чего стоит, например, один такой отзыв:

«Публика уж такова, что она только тогда знает, какого ей быть мнения о данном произведении, когда увидит суждение о нем, напечатанное черным по белому!» 18

И вот этой-то публике Лист делал всякого рода уступки. Он, столь горячо ратовавший за полную свободу и независимость художника, потакал подчас самым дешевым вкусам, отдавая талант свой на служение пошлости.

Поистине, он мог принимать самые противоположные убеждения: благородная вера в человечество, социализм в духе Сен-Симона сочетались в нем с мистически-религиозными взглядами, демократическая приверженность к прогрессу — с неверием в силы разума и глубочайшим разочарованием. Он мог воодушевляться самыми смутными романтическими идеями, с энтузиазмом говорить о добром и прекрасном, верить в возможность существования между людьми отношений любви и справедливости в условиях буржуазного общества и в то же время относиться ко всему иронически, выставлять напоказ свои сомнения, «нарочито смешивать все, что он уважал и презирал, все, чем восхищался и чему симпатизировал во всепоглощающем безразличии» 13.

А его отношение к людям? Разве не показывает оно удивительную противоречивость его натуры?

С одной стороны, ему нельзя отказать в правдивости и искренности. Он ничуть не рисовался, когда говорил, что единственное качество, которое он признает в себе за хорошее,— это «безусловная потребность в правдивости» '4. Даже те, кто не были восторженными поклонниками его человеческих достоинств, в этом отношении отдавали ему должное.

«Он человек с характером взбалмошным,— пишет Гейне,— но благородным, бескорыстен и чужд фальши». «Между нами,— признается Бальзак Ганской,— этот венгерец немножко актер, но искренний актер, по крайней мере я так думаю» 15.

Неудивительно, что все в нем, вскормленном этой «печальной действительностью», кровно связанном с ней и столь же кровно ненавидящем ее, неустойчиво. И его отношение к жизни, и его отношение к людям, и его отношение к культуре и искусству.

Почти все современники, встречавшиеся с ним, свидетельствуют о противоречивости натуры Листа. Да и он сам никогда не пытался отрицать этого. «По-немецки,— откровенно признавался он К. Витгенштейн,— меня можно было бы лучше-всего охарактеризовать так: «Zu einer Halfte Zigeuner, гит andern Franziskaner» [«Наполовину цыган, наполовину францисканец!»]10.

Об этом же писал Лист и Бренделю в 3 году:

«...Немного людей должны столь трудиться за скучным занятием исправления самого себя, как я, ибо процесс моего духовного развития если и не тормозится, то все же значительно затрудняется различными событиями и привходящими происшествиями.

«Метко сказал мне двадцать лет тому назад один остроумный человек: «Вы, собственно говоря, имеете дело с тремя личностями в самом .себе, противоречащими друг другу: вращающийся в обществе салонный лев, виртуоз и творчески мыслящий художник. Если вам удастся хорошенько справиться с одной из них, то вы можете себя поздравить»11.

Но это, как известно, Листу так и не удалось: он жил в мире противоречий и не мог уйти от него.

Даже в старости, когда он, казалось, окончательно проникся аскетически-христианскими взглядами и всячески проповеды-вал их, он не мог отказаться от чувственного восприятия действительности, которым долгие годы определялось его мироощущение: «францисканец» никогда не мог преодолеть в нем «цыгана».

Разъедаемый отчаянным скептицизмом, разочарованный и з жизни и в людях, он все же не становится мизантропом. Он продолжает верить в величие и прогресс человечества. Надев, не без некоторой доли рисовки, сутану светского аббата, он не перестает едко, по-мефистофельски иронизировать над ханжеским морализированием католической церкви. Он попрежнему остается проницательным, зорким и темпераментным в своей повседневной художественной деятельности, «...стоит ему воодушевиться в разговоре,— пишет Стасов, посетивший Листа в то время,— и аббатский жест пропадает, движения теряют свою благочестивую узкость и монашескую приниженность, наклоненная вперед голова поднимается, и он, точно стряхнув свою монашескую декорацию, становится опять сильным, могучим: пред вами прежний, гениальный Лист — орел...»12

Понятно, что и мировоззрение Листа не было проникнуто внутренней согласованностью и единством: оно несло в себе противоречие, дисгармонию. Самым причудливым образом у Листа переплетались передовые взгляды и сочувствие к революционно-освободительному движению с разочарованием и политическим скепсисом, пафос народной силы и ненависти к строю, основанному на несправедливости и насилии,— с предрассудками и социально-философскими заблуждениям».

Великолепный образ этот многое объясняет в облике Листа. Ибо сердце Листа было отнюдь не прозаическим, и по нему тоже прошла «великая мировая трещина». Напрасно пытался он преодолеть эту надорванность, напрасно пытался он найти в утопических учениях и в религии примирение раздиравшим его противоречиям. Обусловленная определенными социально-историческими процессами, раздвоенность, как была, так и осталась на всю жизнь основой его существа; это сказалось и в мировоззрении, и в творчестве, и в повседневной жизни. Сын своего времени, любимец аристократической публики, придворный капельмейстер герцога веймарского, он как будто крепко врос в почву буржуазной Европы XIX века: он легко дышит воздухом, который ему же самому кажется отравленным, он свободно действует и живет в обстановке, им же самим презираемой. В молодости он — частый посетитель великосветских салонов, в которых, по его же собственным словам, «стынет высокое искусство»; он подвержен разлагающему влиянию христианского «социализма», к родоначальнику которого, аббату Ламенне, испытывает некоторое время чувство «сыновней преданности»; он не чужд романтически выспренних и пессимистических воззрений Балланша, Шатобриана, Сенанкура и Ламартина; он находится в близких отношениях с влиятельными людьми Франции, Германии и Австро-Венгрии. Больше того: на пороге старости он принимает малый постриг, становится католическим аббатом и всерьез пытается «примирить действительность с небесами». И в то же время Лист, оторванный от своей социальной среды, от своей родины, которую был вынужден покинуть еще ребенком, чувствует себя чужим, лишним человеком в буржуазном мире. Под броней

самообладания, в которую он одет с ранних лет, под внешним спокойствием и приветливостью скрываются возмущение и негодование. Он презирает окружающий его свет, осуждает пошлые вкусы общества, того общества, которое «упрямо протежирует только растущим посредственностям» и живет Интересами «мелочного самолюбия, эгоистического самодовольства, гнусного потакания очередной злобе дня...». Он видит не только интеллектуальный прогресс, великое искусство и гениальные изобретения XIX века, но и убогую тупость современной жизни, превращение науки и искусства в коммерцию, спекуляцию идеями и чувствами, нравственное одичание. С горечью констатирует он равнодушие буржуа к высшим духовным запросам, их умственное ничтожество. Он видит торжество посредственности, гибель талантов и ярких характеров; он знает, что буржуазия доводит эксплуатацию до чудовищных размеров, обрекая трудящихся на голод и тяжкий труд. Лист понимает, что в обществе, где «артист находится на положении лакея», не может быть и речи о свободном творчестве, о независимом искусстве: все опошляется, все «обуржуазивается», все—даже «высокое искусство»—покупается и продается за деньги. Он видит и грязные удовольствия так называемого большого света, и пустоту и бессодержательность салонной жизни, и общую деморализацию, скрытые за наружной позолотой буржуазного мира.

Жизнь Листа, охватывающая большую часть XIX века,— это трагическая повесть о печальной судьбе художника в буржуазном обществе. Как это ни парадоксально, но Лист был одним из самых загадочных и, по существу, несчастных людей своего времени. Его жизнь, как будто олицетворяющая собой «славу и страсть»,   расписанная   «блестящими     красками»,     была    полна

Антон Рубинштейн так же, как и Шуман, считал Листа величайшим мастером исполнительского искусства («Касательно его фортепианной игры слова слишком бедны для выражения; она была несравненна во всех отношениях, представляя высшую степень того, что вообще способно дать исполнение»), но не признавал за ним подлинного творческого дара. «...Сочинения Листа,— вспоминает А. фон Шорн,— были для него ужасны». Он враждебно относился к творческим начинаниям Листа, усматривая чуть ли не во  всем  «умысел»  и  «рисовку».

Иоахим стоял на той же позиции, когда писал, что «в каждой ноте Листа можно услышать ложь»

Разумеется, Рубинштейн и Иоахим проявили еще меньше чутья и понимания композиторского дарования Листа, чем Шуман и Бальзак, ибо они знали все творчество Листа целиком; Шуман же, не говоря уже о Бальзаке, знал его лишь частично и далеко не с лучшей стороны.

внутренних разладов, непримиримых, мучительно-тяжелых противоречий. Он не принадлежал, как это часто думают, к «баловням судьбы». Он вырос в исключительно трудных, стеснительных для его гения условиях—в условиях реставрации и реакции. Жизнь с первых же шагов не легко давалась ему: она била и преследовала его, не доставляя полного удовлетворения. Под внешним блеском его карьеры скрывалась глубочайшая трагедия. Не раз приходилось Листу страдать от внутренних сомнений: он нес на плечах своих тяжелое бремя — бремя раздвоенности.

Это состояние, столь характерное для определенной части художников того времени, ярко запечатлено Гейне в образе разорванного на две части мира.

«Ах, дорогой читатель,— пишет Гейне,— если уж хочешь ты жаловаться на эту надорванность, то, пожалуйста, лучше на то, что весь мир надорван, по самой середине. А так как сердце поэта — центр мира, то в наше время оно тоже должно самым жалостным образом надорваться. Кто хвалится, что сердце его осталось цельным, тот признается только в том, что он обладает прозаичным, далеким от мира, припрятанным в уголок сердцем»9.