Неудивительно, что нравственное состояние Листа в то время б ло весьма тяжелым. Необходимость добывать средства к существованию (Лист должен был содержать себя и свою мать, которая вскоре после смерти мужа снова приехала в Париж), материальные заботы почти полностью исчерпывали его силы. Спокойное безразличие сытых бесило его. Он писал Ж. Санд: «Позднее, когда смерть похитила у меня отца, и я вернулся в Париж один и начал понимать, чем могло бы быть искусство, и чем должен был бы быть художник, я был как бы подавлен теми непреодолимыми препятствиями, которые со всех сторон вставали на пути, предначертанном моими мыслями. Кроме того, не находя нигде ни отклика, ни сочувствия — ни среди светских людей, ни тем менее, среди людей искусства, прозябавших в спокойном безразличии и не знавших ничего ни обо мне, ни о целях, которые я себе поставил, ни о способностях,' которыми я наделен,—я ощутил горькое отвращение к искусству, каким я его пред собою увидел: униженному до степени более или менее терпимого ремесла, обреченному служить источником развлечений избранного общества. Я согласился бы скорее быть чем угодно на свете, только    не    музыкантом

на содержании у богатых людей,    покровительствуемым и оплачиваемым как жонглер или как ученая собака Мунито» 27.

Разные мысли и волнения мучили Листа. Он стал более неуравновешенным, меньше владел собой. Все чаще размышлял о> смысле жизни, о справедливости, о дружбе, о чувствах, данных человеку. Все чаще раздражался, иногда и по пустякам, как капризный ребенок. Ко всему этому присоединялась забота о хлебе насущном.

Со смертью отца закончилось детство Листа. Юный музыкант потерял не только близкого человека, который принимал на себя все житейские заботы. Он лишился умного и чуткого руководителя. Настойчивость и осведомленность, проявленные Адамом Листом при воспитании сына, указывают и на его проницательность, позволившую ему рано и верно распознать исключительную одаренность ребенка, и на значительное интеллектуальное и художественное развитие.

Лист вернулся в Париж смятенным, пережившим первый по-настоящему тяжелый удар. Теперь он уже по-иному воспринимал этот город Когда он впервые попал в Париж, он был еще слишком юн, чтобы увидеть сразу сущность буржуазного Парижа, скрывавшего под чарующей внешностью уродливые стороны жизни. Он смутно чувствовал какой-то безотчетный страх, какое-то содрогание перед бездушием большого города, перед пустотой салонов «блестящего общества», отметившего его, как он сам впоследствии писал, «позорно лестным прозвищем «le petit prodige»    («маленькое    чудо»].     «С    тех    пор,   —   признавался

он Ж. Санд, — мною овладела ранняя меланхолия и лишь с отвращением переносил я дурно скрываемое пренебрежение к артисту, низводящее его до положения слуги »23. Теперь, когда смерть отняла у него отца и когда он вернулся в Париж, как бы закончившим «первый акт своего жизненного пути»24, город показался ему совсем иным. Он предстал перед ним как «живой хаос, где в безумной неразберихе теснятся и сталкиваются грубые страсти, лицемерные пороки, необузданное честолюбие, уничтожая друг друга в беспощадной борьбе», как город, «исповедующий культ дьявола, из потоков серы и лавы порождающий вдруг священное пламя, которое снова оживляет застывший мир и отгоняет вдаль сумерки» 2о. Теперь Париж предстал пред ним как «город контрастов», «средоточие грязи, помёта и дивных вещей, подлинных достоинств и посредственности, богатства и нищеты, шарлатанства и таланта, роскоши и скопидомства, добродетелей и пороков, нравственности и развращенности»2б. Лист увидел, что это не только самый гостеприимный и снисходительный город, который «успел ко всем и ко всему приглядеться». Он увидел в этом городе не только «букет», составленный из самых «прекрасных цветов» Франции. Словом, он познал оборотную сторону этой «всемирной столицы», столицы «всех умственных и житейских развлечений и приманок». Он увидел и общественную несправедливость, воочию убедился, что народ терпит и голод и холод. Он познал горькую судьбу артиста в буржуазном обществе, увидел развращающее влияние буржуазной действительности на людей искусства— погоню за минутным успехом, потакание низменным вкусам публики, корысть и продажность.

Сценическая жизнь оперы не была долгой. После трех представлений она была снята с репертуара и больше никогда не ставилась на сцене.

Юный Лист не пал духом от неуспеха оперы. Как раз в это время он выписал из своих любимых книг несколько изречений, которые должны были служить ему путеводной нитью в жизни. Среди них были и следующие:

«Ты не становишься лучше от похвал, хуже от порицаний».

«Если ты вспомнишь, кем ты являешься в своих собственных глазах, тебя не будут огорчать суждения других людей» 22.

В начале 6 года Лист предпринял вторую концертную поездку по Франции, продолжая вызывать повсюду удивление и восторг. Зимой 6—7 года играл он в Швейцарии, в мае 7 года совершил третье турне по Англии. Столь интенсивная концертная деятельность, естественно, не могла не сказаться на здоровье еще не окрепшего юноши. И физически и духовно он был сильно истощен. Его часто лихорадило. Он работал круглый день, ложился поздно, вставал еще позднее. Он все чаще испытывал томительное и беспокойное раздумье. Несмотря на головные боли, он много читал, стремясь найти в книгах ответы на мучившие его вопросы. Под детской веселостью в нем мощной волной нарастала глубокая меланхолия. Его подчас тревожила мысль о смерти. Словом, бурное оживление периодами сменялось у него полной усталостью, депрессией. Отдых был необходим. По совету врачей, обеспокоенный отец повез его летом 7 года в Булонь, на море. Стояли чудесные дни. Все располагало к успокоению. Однако отдых не был удачным. Во время пребывания в Булони отец Листа тяжело заболел и после недолгих страданий умер 28 августа  7 года.

Вот основные контуры его содержания. В замке любви могут пребывать лишь те, кто любят и любимы. Поэтому рыцарю Дон Санчо, которому еще не удалось покорить сердце ни одной дамы, запрещают войти в замок. Принцесса Эльцира, к которой он давно питает нежную склонность, пренебрегает им, так как мечтает выйти замуж за принца Наваррского. Владелец замка любви, волшебник Алидор, хочет все же помочь несчастному рыцарю. Посредством волшебства он вызывает сильную бурю, во время которой принцесса и ее свита сбиваются с пути. Он заставляет их очутиться вблизи замка, который кажется принцессе, испуганной ужасающей непогодой, желанным прибежищем. Когда принцесса умоляет впустить ее в замок, один паж из свиты сообщает, что ворота замка откроются перед ней лишь в том случае, если она полюбит Дон Санчо. Однако на это принцесса не хочет согласиться. Буря, в конце концов, стихает, и принцесса засыпает, убаюкиваемая арией Дон Санчо. Вдруг из леса раздаются звуки труб: то приближается неистовый Ромуальд, чтобы похитить принцессу. Дон Санчо смело бросается на ее защиту, но его — за кулисами — побеждает Ромуальд. Всего израненного, Дон Санчо вносят обратно (на сцену) на носилках. Принцесса так тронута мужеством рыцаря, что отказывается от короны Наварры и рукопожатием скрепляет любовный союз с Дон Санчо. Ромуальд между тем оказывается не кем иным, как волшебником Алидором. Он применил свое волшебное искусство лишь для того, чтобы соединить Дон Санчо с принцессой. Юная пара вступает в замок любви, где в ее честь устраивают блестящий праздник.

Авторы либретто в специальном предисловии говорят, что они преследовали только одну единственную цель: «...предоставить маленькому Листу такие сцены, многообразие которых могло бы дать полную возможность его таланту проявить себя со всех сторон».

«Так вслед за взрывом ревности, — указывают в этом предисловии либреттисты, — мы изображаем равнодушие и спокойствие, а вслед за песнями радости и гимнами любви у нас идут картины глубочайшей скорби. Это замечание мы считаем необходимым сделать для тех остряков и для зрителей, которые найдут между отдельными сценами этой скромной оперы слишком слабую взаимосвязь»20. Но это все же никак не оправдывает слабых сторон либретто и, главное, вряд ли может служить достаточным обоснованием разукрашивания скудного действия оперы различными сценическими эффектами. Например, в начале оперы авторы текста заставляли крестьян петь и танцевать перед замком любви; в то время как принцесса Эль-цира погружалась в сон, с земли поднимался туман, из которого выходили амурчики, покрывавшие спящую драгоценной вуалью; затем «стены замка становились прозрачными и яркий свет освещал внутренность замка, где были видны счастливые пары в опьянении любовного сладострастия». Далее следовали «большой балет в замке», празднества «с ликующими хорами» и т. п. Текст был нарочито построен так, чтобы предоставить композитору возможность изобразить музыкальными средствами отдельные картины — бурю, неистовство боя, траурное шествие, помпезное торжество, не связывая их в одно целое, словом, он был   приноровлен   к   вкусам   тогдашней  публики.

Музыка оперы, судя по опубликованным отрывкам, оставляет двойственное впечатление. С одной стороны, она отнюдь не является беспомощной (это подтверждает тот факт, что художественная дирекция Grand Opera, в состав которой входили такие строгие музыканты, как Керубини и Буальдье, приняла ее к исполнению и доверила первому капельмейстру оперы). Она содержит отдельные удачные мелодические находки, естественные гармонические и ритмические обороты; она формально слажена и грамотно инструментована. Словом, она как будто неплохо выполняет свою развлекательную функцию. Но при этом она крайне поверхностна и безлика. Отсутствуют контрастные переходы, противопоставления света и тени, смелая тематическая разработка. О действительно глубоком умении художника создать музыкально-сценический образ, дать музыкальную характеристику персонажам и событиям, здесь не может быть и речи. Стиль музыки с несомненностью изобличает опытную руку посредственного композитора (первой четверти XIX века), помощью которого Лист пользовался при сочинении оперы. Композитооом этим, по признанию самого Листа, был Фердинандо Паэр. Ему принадлежит не только инструментовка оперы, но, повидимому, и значительная часть ее музыкальных номеров (хоровых, балетных и др.) ?|.

Следует отметить при этом, что Лист уже в первый год парижской жизни стремится выйти за рамки малых жанров. В последующие годы это стремление возрастает. Наряду с сочинениями небольших пьес, вариаций и т. п. он берется за создание оперы, цикла этюдов («Etudes pour le piano en douze exercices») и, наконец, фортепианных концертов. Он пишет также в эти годы и фантазию на мотивы из оперы «Невеста» («La Fiancee») Обера, Бпервые пытается обработать венгерские народные мелодии («На память». Две пьесы в венгерском стиле). Это свидетельствует о творческом росте молодого Листа. Правда, не все было им осуществлено, доведено до конца, не все из созданного получилось удачно, многое, например, ранние фортепианные концерты, соната для фортепиано в четыре руки, трио, квинтет, не дошло до нас (вполне вероятно, что кое-что уничтожено самим Листом, которого, видимо, не удовлетворяло сделанное). Иначе и не могло быть. Относительно большие задачи, поставленные перед собой только начинающим автором (получившим к тому же весьма незначительную теоретическую подготовку), были ему еще явно не по плечу. Но в самом разнообразии музыкальных замыслов и опытов Листа уже проявляется необычайное богатство его натуры, творческое дерзание, которое столь характерно для его последующей художественной  деятельности.

Итак, юношеские композиторские опыты Листа, хотя и имели характер творчества несамостоятельного, отражающего несколько скрещивающихся влияний, шли crescendo, все расширяясь. К сожалению, из них сохранились только: «Вариации As-dur», «Экспромт для фортепиано на темы Россини и Спонтини», «Блестящие вариации на арию Россини», «Бравурное аллегро», «Бравурное рондо», «Скергю», «Две пьесы в венгерском стиле», «Двенадцать этюдов» («Etudes pour le piano en douze exercices») и одноактная опера «Дон Санчо, или Замок любви».

Наиболее значительное произведение этого периода—«Etudes pour le piano en douze exercices» — было опубликовано у Буасело и 1 офмейстера; впоследствии оно было дважды переработано и послужило Листу исходным материалом для создания знаменитых   «Этюдов   трансцендентного   исполнения»16.     Опера     «Дон

Сачо» в печати никогда не появлялась. Написанная по заказу дирекции парижской Grand Opera, она была поставлена на сцене 17 октября 5 года. Дирижировал Рудольф Крейцер, известный скрипач и автор инструктивных этюдов, которому Бетховен посвятил свою скрипичную сонату ор. 47; главную партию (Дон Санчо) пел Адольф Нурри. Партитура оперы долгое время считалась утраченной. «Л. Раман даже писала о том, что эта партитура погибла в огне, при пожаре Grand Opera17. Однако позднее партитура (полная копия автографа) была обнаружена в библиотеке Парижской оперы. Отрывки из нее были опубликованы Ж. Шантавуаном в  2 году 18.

Либретто оперы, составленное писателями Теолоном и Ранее по рассказу французского баснописца и новеллиста Клариса де Флориана, довольно примитивно; оно вполне выдержано в духе вкусов той части парижской публики, которая чаще всего аплодирует «тому, что надобно освистывать» 19.

Эти первые годы жизни молодого Листа на чужбине были заполнены не только концертными выступлениями, но и очень ревностными, серьезными усилиями, направленными на создание собственных произведений. Появление произведений Листа в печати (Вариация на вальс Диабелли) незадолго перед отъездом во Францию, свидетельствующее о чрезвычайно быстром овладении Листом элементарной техникой сочинения, не могло не отразиться самым благотворным образом на дальнейшем развитии его творчества. Если в 3 году появилось всего лишь одно произведение Листа, то уже в следующем, 4 году были изданы и опубликованы четыре произведения. Приблизительно эта же цифоа сохраняется и в последующие годы. В письме к Черни от 29 июля 4 года Адам Лист писал из Лондона, о творческой работе своего сына: «Из сочинений он уже закончил два бравурных рондо, которые здесь хотят купить, но которые я пока что не отдаю, одно рондо, одну фантазию, вариации на разные  темы,   одно   Развлечение   (Amusement)   или  лучше   Экс-

Париж. Итальянский бульвар

С гравюры неизвестного художника (0-е гг.)

АДОЛЬФ НУРРИ С  литографии П. Внньерона

Парижская опера

С гравюры неизвестного художника (0-е гг.)

промт на темы Россини и Спонтини, который он играл здесь с большим успехом». А в письме от 14 августа 5 года он же сообщает Черни следующее: «Франци написал два милых концерта... Он не знает никакой другой страсти, кроме композиции, только она приносит ему радость и удовольствие. Его соната [для фортепиано] в 4 руки, трио и квинтет могли бы доставить Вам много приятного. Его концерты слишком строги, а исполнительские трудности, которые они представляют для пианиста, неслыханны: я считал всегда концерты Гуммеля трудными [для исполнения], однако они кажутся в сравнении [с концертами Франци] очень легкими» 15.

«Я убежден, что мой дорогой маленький друг благодаря удвоенной энергии, целеустремленному прилежанию, постоянному вниманию к своим достижениям и к своему нравственному облику, сумеет и впредь оставаться достойным той высокой чести, которую ему оказывают в настоящее время самые уважаемые, пользующиеся общественным авторитетом газеты, причисляя его к лучшим художникам нашего времени. Он никогда не забудет, что, чем больше слава и восторг публики, тем труднее и важнее сохранить и то и другое; хотя в значительной части высшего света можно вызвать успех разными мелочами, ребяческими выходками и тому подобными вещами, все же суждение действительно большого знатока и мастера подчас гораздо ценней и, главное, более живуче, чем единодушные восторги толпы»13.

Вскоре после блестящих парижских успехов Лист с отцом совершили концертное турне по Англии; мать его в это время вернулась обратно на родину. Первый концерт Листа в Лондоне состоялся 21 июня 4 года. На нем присутствовали почти все крупные музыканты, жившие тогда в английской столице, в том числе Клементи, Рис, Крамер и Калькбреннер. Успех здесь был, как и повсюду, ошеломляющий. Он вызвал отклики почти во всем мире. Имя Листа стало известным не только знатокам, но и широким кругам слушателей разных стран и.

В начале 5 года Лист возвратился на континент и дал ряд концертов в городах южной Франции. В июне он вторично посетил Англию, где снова играл в Лондоне и во многих провинциальных городах. Осенью он вернулся в Париж, где готовилась постановка его одноактной оперы «Дон Санчо, или Замок  любви».

Слава молодого Листа стремительно возросла. Если и раньше парижские газеты писали о мальчике как о каком-то «феномене», «новом Моцарте» и т. п., то теперь они просто захлебывались от восторга. Лист стал почти признанным гением. Вся французская столица говорила о «волшебном даре» мальчика. Легкость, с какой он играл, казалась чудом. Однако Адам Лист не потерял головы в этой атмосфере восхваления. Блеск славы не затуманил его ясного разума. Он, конечно, любовался славой, выдавшей на долю мальчика, гордился ею. Но он знал ее истинную цену. Он не верил лести и трескучим тирадам журналистов. Больше того: он понимал, что талант, не отлитый в строгие формы мастерства, не подкрепленный упорной работой над собой, после временного ослепительного расцвета чахнет. Он знал, что искусство существует не для славы. И он неуклонно повышал требования к сыну как в его занятиях по фортепиано, так и в занятиях композицией. Для руководства последними он пригласил двух крупных музыкантов: Фердинан-до Паэра и Антонина Рейху. Фердинандо Паэр, бывший тогда капельмейстером итальянской оперы, преподавал Листу инструментовку; Антонин Рейха, чех по происхождению, близкий друг Бетховена, состоявший в то время профессором Парижской консерватории, занимался с Листом гармонией и контрапунктом. К урокам этих музыкантов (особенно к занятиям с Рсйхой) Лист относился чрезвычайно внимательно. И хотя впоследствии он ни  разу  не  вспоминал о  них  в  своих  многочисленных  письмах,

пользу от уроков Рейхи и Паэра он, несомненно, получил немалую. Есть, например, основания полагать, что крупные теоретические изыскания Рейхи в области гармонии и полифонии содействовали обогащению средств музыкальной выразительности у Листа, а воззрения Рейхи на собирание и обработку народных песен отчасти послужили Листу отправной точкой в его многолетней работе над «Альбомом путешественника» и «Венгерскими рапсодиями» 10.

Что касается занятий по фортепиано, то Лист после Черни уже не имел ни одного учителя. Но было бы ошибочно представлять себе, что Лист вообще не пользовался в этой области ничьими указаниями. За его ежедневными занятиями систематически наблюдал отец; кроме того, Лист не раз обращался за советами к наиболее подвинутым ученикам консерватории и, по собственному признанию, пытливо изучал метод Калькбренне-ра". Наконец, и находясь в Париже, Лист продолжал пользоваться общими указаниями Черни, которые последний неоднократно делал ему в письменном виде. Вот, например, что писал Черни отцу Листа   в  апреле  4 года:

«Если бы Вы могли мне заранее сообщить, то я, учтя Ваше сообщение, написал бы для моего маленького друга и ученика Цизи (одно иэ прозвищ маленького Листа.— Я. М.) нечто такое, что ему принесло бы пользу и радость.

«Тем временем он должен с удвоенным рвением продолжать свои занятия и должен не позволять вводить себя в заблуждение преувеличенной похвалой, которая всегда опаснее, чем порицание. Он должен помнить, что если юношеский огонь, благодаря поразительному дару импровизации, и может вызвать минутный энтузиазм, то мастерское, совершенное, устойчивое (твердое в такте) исполнение классических произведений обеспечивает продолжительную славу, которая никогда не надоест и не приестся миру. Он должен сделать все возможное, чтобы взрастить свой композиторский талант. При разучивании произведений он не должен пренебрегать метрономом, и, наконец, он никогда не должен забывать о том, что чем выше поднимаешься в общественном мнении, тем труднее и тем необходимее его сохранить... Чтобы избежать утонченного закабаления (feinere Cabalen), следует в большинстве случаев спокойно и твердо идти своей дорогой, не поддаваясь искушению предпринять  необузданные,  непродуманные шаги.

«Ваше приглашение приехать в Париж и Ваше душевное расположение-заставляет меня уже серьезно задуматься, и в течение лета мы не раз еще будем по этому поводу переписываться. Даже если бы у меня не было столь многих других побудительных причин, то уже одно удовольствие от сознания, что я могу, возможно, принести некоторую пользу Франци, заставило   бы меня поехать в Париж» 12.

Несколько позднее Черни писал непосредственно и самому Листу:

«Моим жалобам и стенаниям не было конца. Напрасно пытались мой отец и оказавшая нам поддержку семья (семья Эрара.— Я. М.) меня успокоить. Рана была слишком глубока и еще долго кровоточила» 3.

Так свершилась первая вопиющая несправедливость, которую испытал Лист на чужбине. Прославленное гостеприимство парижан на деле обернулось тупым бюрократизмом. Из-за нелепого, бессмысленного закона мальчику, дарование которого, вероятно, превышало дарование всех учеников консерватории вместе взятых, было грубо отказано в приеме, то есть в праве получить законченное музыкальное образование. И отказ этот санкционировал музыкант, который сам был иностранцем! Дело неслыханное, и неудивительно, что Лист не мог забыть о нем в течение всей своей жизни 4.

Более благосклонно отнеслись к мальчику в парижских салонах. Здесь он вскоре стал всеобщим любимцем. Приглашения на вечера следовали одно за другим в изобилии; за выступления щедро платили. Но приходилось считаться и со здоровьем мальчика и с необходимостью планомерных занятий5. Кроме того, отца Листа сильно тревожила та атмосфера, которая царила в салонах и пагубного влияния которой на сына он справедливо опасался. Артисты, даже крупные, находились в унизительном положении. На них смотрели как на слуг. Их впускали через особые двери, снисходительно выслушивали и сразу же после выступления отвозили обратно. Многим приходилось покоряться прихотям аристократов, угождать и льстить им, ожидая от них одобрения и материального вознаграждения. М. д'Агу так описывает положение артистов в парижских салонах того времени:

«Когда хотели устроить концерт, то обычно обращались к Россини, который за установленную сумму (она была сравнительно небольшой, 0 франков, если не ошибаюсь) брал на себя составление программы и наблюдал за ее выполнением. Великий мастео сидел весь вечер за роялем. Он аккомпанировал певцам. Обычно он включал еще в концерт одного из инстоу-менталистов-виртуозов: Герца или Мошелеса, Лафона или Верно, Надермана (первого арфиста), Тюлу (первого флейтиста короля) или мировое музыкальное чудо — маленького Листа. В определенный час артисты приходили все вместе через одну из боковых дверей, садились  вблизи  рояля  и  исчезали  все вместе

после того, как получали комплименты от хозяина дома и некоторых любителей искусства» 6.

Естественно, что Адам Лист всячески стремился оградить своего сына от развращающего воздействия аристократических салонов. Выступления в частных домах он рассматривал прежде всего как существенный источник дохода и необходимую ступень к всеобщему признанию. Ему не вскружили голову лесть и почести, оказанные в салонах герцогини Беррийской («где собиралась вся королевская семья и вся знать», и где мальчик «четырежды импровизировал на заданную тему») и герцога Орлеанского7. Как только представилась возможность, он перенес выступления своего сына на широкую концертную эстраду. 7 марта 4 года Лист впервые выступил в открытом публичном концерте в Париже. Концерт этот состоялся в итальянском оперном театре и имел исключительный успех8. «Это был, — писал Адам Лист, — общественный триумф моего мальчика; как только он появился, аплодисментам не было конца. После каждого пассажа публика выражала свой восторг самым оживленным образом; после каждой вещи его вызывали два-три раза и бурно аплодировали. Оркестранты немилосердно стучали смычками по спинкам контрабасов, виолончелей, альтов и скрипок, духовики поддерживали их, и все было неописуемо восхитительно» 9.

На следующий же день по приезде Адам Лист отправился с сыном к Керубини, тогдашнему директору Парижской консерватории,-''«Как раз пробило десять часов, — вспоминал впоследствии об этом событии сам Ф. Лист, — Керубини был уже в консерватории. Мы поспешили к нему. Едва я прошел через портал, вернее — через отвратительные ворота на Rue du Fau-bourg-Poissonniere, как меня охватило чувство глубокого почтения.Так вот оно, — думал я, — это роковое место... Здесь в этом прославленном святилище восседает трибунал, осуждающий на вечное проклятие или на вечное блаженство». Еще немного и я стал бы на колени перед проходящими людьми, которых я всех считал знаменитостями и которые, к моему удивлению, подымались и спускались по лестнице, как простые смертные.

«Наконец, после четверти часа мучительного ожидания, канцелярский служитель открыл дверь в кабинет директора и знаком предложил мне войти. Ни жив, ни мертв, но как бы влекомый в этот момент всеподавляющей силой, бросился я к Керубини, намереваясь поцеловать ему руку. Но в этот миг, впервые в моей жизни, я подумал, что, быть может, во Франции это не принято, и мои глаза наполнились слезами. Смущенный и пристыженный, не подымая глаз на великого композитора, который дерзал перечить даже Наполеону, я всеми силами старался не упустить ни одного его слова,  ни одного его вздоха.

«К счастью, мое мучение было недолгим. Нас предупредили, что моему приему в консерваторию будут препятствовать, но мы до сих пор не знали закона, который решительно не допускал к обучению в ней иностранцев. Керубини первый нам это сказал.

«Это было как удар грома. Я дрожал всем телом. Тем не менее мой отец упорствовал, умолял. Его голос оживил мое мужество, и я также попытался пробормотать несколько слов. Подобно жене хананейской, я смиренно просил позволения «насытиться долей щенка, позволить мне питаться хоть крошками, падающими со стола детей». Но установленный порядок был неумолим — и я неутешен. Все казалось мне потерянным, даже честь, и я более не верил ни в какую помощь.